Д.Трускиновская
Сумочный
рассказ
- Я, вот… По объявлению.
- Ах, по объявлению. Ну-ну…
- Ты здешний дед, что ли?
- Дедушка. А ты, стало быть, по объявлению. Ну, заходи…
Краткий этот разговор состоялся на антресолях прекрасной
четырехкомнатной квартиры, как раз там, где, задвинутое чемоданами,
имелось в стене отверстие для проводов от распределительного щита, а также
телефонного и кабельного.
Надо сказать, что антресоли всякой обжитой квартиры немало поразили бы
хозяев, ежели бы те вздумали однажды разобраться, какая такая старая
рухлядь загромождает отверстие. И тут бы обнаружилось, что ненужное,
казалось бы, имущество, преобразилось. Из запертого чемодана, к примеру,
изъята старая декоративная наволочка, шерстяная, в фольклорном стиле, и
сложена так, что стала диваном с подлокотниками. Маленькая банка с
остатками краски, забытая пять лет назад после того еще ремонта, накрыта
чистой бумажкой и сделалась столом. Равным образом брезентовая рукавица,
от того самого ремонта, прилажена к отверстию на манер шторы, чтобы не
сквозило, и стоит наготове другая банка с краской - загородиться, если
вдруг пожалуют незваные гости.
Хозяин, домовой дедушка Феоктист Степаныч, впустил посетителя, но, так
сказать, без излишнего энтузиазма.
А чему тут было радоваться? Тот, кто пришел по объявлению, меньше всего
походил на сумочного хозяина. Был он худ, взъерошен, неопрятен, неухожен,
и смотрел как-то угрюмо. Нехорошо смотрел.
- Молочка? - спросил Феоктист Степаныч. - Хозяйка добрая, наливает.
Кошачий корм вот есть. Рюмочку тоже для меня на секции держит. Я вот в
скляночку перелил. Винцо знатное, кагор.
Был он сам из себя упитан и мохнат, как полагается домовому дедушке в
богатом хозяйстве, и предлагал с некоторым хвастовством - вот, мол, сколь
сытно живем, можем подкормить.
- Сыт, - отрубил гость, хотя и по рожице было видно - ой, голоден…
Сел он не на хозяйский диван, а на корточки, прислонившись спиной к
чемоданной стенке.
- Тебе виднее. В сумочные, стало быть?
- Ну…
- А ты уже работал сумочным?
- Ну… работал.
Феоктист Степаныч врунишек не любил. За вранье и выставить мог -
единожды и навеки. Но этот растрепа вроде бы как и не врал.
- Су-моч-ным! - весомо уточнил дедушка. - В дамской деловой сумке.
Служил?
- В дамской - нет. А что? Такое уж сложное дело? Сколь там добра-то
поместится, в той сумке? - вопрос был одновременно риторическим и
презрительным. - Вся она - с гулькин нос!
- Добро-то, братец, этакое… С одними тенями для глаз намаешься, -
предупредил Феоктист Степаныч. - Коробок раскрывается, а они - как мука, в
ком сбитая, рассыпаются, вся подкладка в пыли. Еще вот пилка для ногтей.
Хозяйка ее, пилку, на место не кладет, прямо так бросает, и пилка
подкладку рвет. Еще вот, скажем, блокнот - тут смотреть нужно, чтобы
страницы не загибались.
- Смотреть могу, - согласился гость. - Так что - место еще не занято?
- Да ты уж третий приходишь, - сообщил дедушка. - Бабушка из пятой
квартиры просилась, они там с дедом не поладили, разводиться собрались.
Как в ту сумку посмотрела - ой, мамочки, говорит, тут же одной приборки
не оберешься! И бумажек-то, бумажек! Начнешь выбрасывать - а вдруг дельную
выбросишь? Потом еще портфельный хозяин заглядывал. У него такое горе -
парнишка школу окончил, портфельчик уже без надобности, снесли на помойку.
Тоже я ему сумку показал, а он чихать принялся. Аллергия у него на духи…
- А бабушка - не вернется? - решил уточнить гость.
- Не-е, не вернется. Ей там за дедом хорошо. Только телевизор смотреть
не велит. А она уж пристрастилась. И сам посуди: там она -
домовиха-госпожа, особа почтенная, а тут кто? Сумочная! То есть - у меня в
подчинении.
- Ну так берешь, что ли?
- С испытательным сроком разве взять? - сам себя спросил дедушка. - Две
недели. Идет?
- Идет.
- Тогда - располагайся. Прямо тебе скажу - кабы не припекло, не взял бы.
Но она, хозяйка наша, уже из-за сумки в буйство впадать стала. Прямо
голосом кричит - ничего, мол, кричит, сыскать невозможно! А сумка
французская, помещений в ней шесть, больших и маленьких, и еще с другой
стороны потайной карман, за ним тоже глаз за глаз нужен. Она там часто
деньги носит - ну, сам понимаешь.
Феоктист Степаныч шумно вздохнул.
- Коли хозяйка буянит - весь дом вверх дном, - пожаловался он. - Впору
уходить, другого дома искать. А так она хозяйка добрая. Труженица! На дом
денег не жалеет. Это у нас только хозяин неудачный выдался… Ну, сам
сообразишь…
- Пьет, что ли? - догадался гость.
- Хуже. Ну, бездельник. Дармоед. Ты его в расчет не бери. Все
по-хозяйкиному делать надо. Вот еще что! Ты кота гонять не моги! Кот у нас
серьезный, персидский. Она мне его с понятием препоручила! Принесла
котеночком, и так прямо, по старинке, и сказала: вот тебе, дедушка, на
богатый двор мохнатый зверь, береги его, холь да лелей!
- С котом поладим, - хмуро сказал пришелец.
- Две недели тебе сроку, стало быть. А зовут как?
- Прохором.
- Располагайся, Проша. Документ имеется? Давай сюда - впишу, что взят в
сумочные с испытательным сроком…
- Незачем, - отказался новоявленный сумочный. - Обойдется. Мне до
пенсии еще далеко.
- Как знаешь…
* * *
Ночью, когда семья угомонилась, Феоктист Степаныч повел Прохора в
должность вступать.
Сумка стояла в гостиной на кресле. Рядом спал большой рыжий кот.
- Вот твое место прохождения службы, - строго сообщил дедушка. - Ты
запоминай! Вот этим она личико красит. Это все должно в косметичке лежать.
Вот карточки - это визитки. Их в боковой кармашек складывай. Это важно! За
жевательными резиночками особо смотри! Она пакетик откроет да не глядя в
сумку бросит - а ты этим белым штучкам разбежаться не давай, бумажку
зажми… Во! Вот это - самое неприятное. Ну да уж ты потрудись.
- Что за дрянь такая? - удивился Прохор.
- Ну, жует она резиночку, а тут вдруг кто заявился и жевать уж
неприлично, а мусорной корзины рядышком нет. Так она скоренько - в сумку!
К подкладке прилипнет - зубами не отдерешь! Или дельные бумажки между
собой склеятся. Ты как увидишь - держи какую бумажку наготове и сразу в
нее лови.
- Она плюет, выходит, а я - лови? - уточнил Прохор.
- А тебя, между прочим, сюда веником не гнали, - напомнил Феоктист
Степаныч. - Я знаю - внизу за батареей и другие объявления имеются. Вот
сорок пятой квартире холодильный нужен.
- Дед, ты их холодильник видел? - Прохор до того возмутился, что прямо
заорал. - Это, дед, целый город, и туда троих холодильных нужно, чтобы
мало-мальский порядок держать! А они все норовят на одного навесить!
- Да, хозяин у них строгий, Поликарп Федотыч, - согласился дедушка. -
Вроде меня - бездельников страсть не любит. Вот еще тридцатая квартира в
холодный шкаф смотрителя зачем-то искала…
- Был.
- Ну и что же там за шкаф такой, что ему отдельный хозяин нужен? -
заинтересовался Феоктист Степаныч. - Я-то спрашивал - тамошний дедушка
отмалчивается.
- От того шкафа он уже слезами плачет! - почему-то с весельем,
чуть-чуть не со смехом поведал Прохор. - У них хозяйский сын железками
балуется. У него в комнате на столе не помещаются, так он у родителей
полку в шкафу выпросил. И вся эта железная дребедень по шкафу
распространилась! Порядку - никакого!
- Да, железки - это опасно, - согласился Фооктист Степаныч. - А ты чего
это, Прохор, скалишься?
- Тамошний дед рассказывал - брожу, мол, по этим завалам, разгрести
пытаюсь, вдруг за дверцей слышу: так-перетак, мамка сдохла! И дверцу -
нараспашку! Он аж за сердце взялся, еле затаиться успел, сидит, охает,
слезы утирает. Хозяйка-то у них добрая, душевная. Это что же за паршивец в
семье вырос, плачется, матери лишился - и такие слова выговаривает! Как же
теперь в дому без хозяйки-то? А парень полез в железки свои, вытянул одну
и кому-то там, в комнате сидящему, так орет: что сдохла - это ерунда, мы
ее сейчас спокойно в мусор выкинем, я вот тут другую отыскал, малость
похуже, но сойдет! И уволок свою железку. И точно, сказал тогда тот дед из
тридцатой, железки ему заместо мамки, батьки, теток, дядек и даже, прости
Господи, баб. Так пусть и дальше живет, тьфу!
- Заклял, значит. А нехорошо домового дедушку злобить… По его слову и
выйдет. Ну, удачи тебе, Прохор! Обживайся. Вот дырочка за подкладку ведет
- тесновато, ну да привыкнешь.
- Привыкну. Спасибо, дедушка.
- То-то.
До утра Прохор знакомился с сумочным хозяйством. Порядка наводить пока
не стал - пыль разве что прибрал и выкинул, да еще новую, но пыльную
жевательную резинку. Посчитал деньги в потайном кармане. Отыскал
завалявшийся колпачок от авторучки, самой авторучки не приметил, решил
подождать - авось объявится. Мелкие монетки собрал и положил в кармашек,
где визитные карточки.
Утром, услышав голоса, затаился.
Хозяева завтракали на кухне. Командовала она - хозяйка. Мужской голос
лишь бубнил. Потом цепкая ручка подхватила сумку - и начался день!
Сумка открывалась раз этак двести. Наманикюренные пальцы так и
врезались в нагромождение жизненно важных мелочей. Первым делом хозяйка
сунула в самое большое отделение мобильный телефон. Прохор такую штуковину
видел впервые - но вещица была крупная, гладкая, аккуратная, и, очевидно,
большой заботы с его стороны не потребовала бы. Футляр с очками тоже
показался ему безопасным. Ждал Прохор ключей от квартиры - но так и не
дождался. Хозяйка держала их на одной цепочке с ключом зажигания.
Должность сумочного оказалась суетливой. Только успевай в свой закуток
нырять. К концу дня Прохор умаялся - словно мешки с перловкой и гречкой
таскал. Одних жвачек шесть штук поймал.
Вечером, когда хозяйка, оставив сумку в гостиной на кресле, где по
ночам и было ее постоянное место, пошла на кухню с мужем, нанес визит
Феоктист Степаныч.
- Ну, с первым тебя деньком! - поприветствовал. - Наша-то в духе! День
у нее заладился. А сам - ох, и говорить неохота…
- Что - сам? - полюбопытствовал Прохор.
- Что-что! Наказывала ему - мусорное ведро вынеси, в магазин сходи,
непременно стирального порошка прикупи…
Дедушка, зажимая корявые пальцы, насчитал полторы дюжины поручений.
- А он про порошок забыл, сантехника не вызвал, сам кран чинить
пытался, а кран заморский, работа тонкая, ну и сорвал резьбу, теперь уж не
струйка бежит, а хлещет! Не хозяин это, Прошенька! Ох, не хозяин! С
оглоблю вырос, а ума не вынес! На-ка, паек получай. Сыр голландский,
колбаска полукопченая, еще сухарики. Заработал!
- Да ничего вроде и не делал… - смутился Прохор, в последний раз
видевший колбаску полтора года назад.
- Хозяйкино настроение соблюл! - строго, подняв перст, объяснил дедушка.
- Это многого стоит.
И, видать, не от души похвалил.
Сглазил, нечисть антресольная!
* * *
Прохору бы исхитриться и закрыть на ночь сумку. Но там приторно пахло
всякими бабьими притираниями. Он и вздумал проветрить. А того не учел, что
полуоткрытая сумка держится на мягком неустойчиво. Обнаружилось это, когда
на кресло прыгнул и шлепнулся набок рыжий кот Персик.
Сумка завалилась набок. Прохора мотнуло и тоже уложило.
- Ах ты, окаянная! - проворчал он, весь растопырившись, чтобы не
позволить мелочевке выскочить наружу. Собирай ее потом!
Однако тюбик губной помады, который он поленился переложить из бокового
тряпочного кармашка в косметичку, перелетел через его голову и шлепнулся
на кресло. Прочее уцелело.
Закатить тюбик было бы несложно. Это не пузырь толстого стекла, который
хозяйка называет “дезиком”. У того пузыря есть углы, хотя и сглаженные,
его кантовать нужно, а помада - что? Ногой пихнул - и покатилась. Однако
рано Прохор радовался. Высунувшись из сумки, он увидел рыжую усатую рожу.
Персику стало скучно. Он соблаговолил проснуться и заинтересоваться. Он
изволил приоткрыть медный глаз и потрогать помаду лапой. И она покатилась
прочь от сумки.
Прохор решительным броском метнулся в кульбит, проскочил прямо под
кошачьей мордой, но промахнулся - патрончик с помадой неотвратимо двигался
к краю кресла. Чтобы поднять его с пола, потребовалась бы помощь Феоктиста
Степаныча, или холодильного Ерофея, или даже секционного Герасима пришлось
бы звать, хотя его из секции выманить - свистеть умаешься. Прохор
покатился следом за помадой и у самого края поймал ее в объятия. Если бы
ему предложили служить домовым дедушкой в почтенном доме, где непременное
условие - завести домовиху, то именно так бы он прижимал к груди молодую
пригожую домовиху.
Он боялся шевельнуться, чтобы не грохнуться на пол вместе с помадой.
Персик смотрел на это объятие, держа наготове когтистую лапу. И очень
осторожненько подтолкнул… без злого намерения, просто потрогать хотел…
На лету Прохор брыкнул помаду, чтобы хоть приземлиться безопасно. Она
ударилась о ножку стола, и тут же Персик кинулся на нее, делая вид, что
наконец-то домой забрела жирная мышь. И погнал, погнал! Прохору оставалось
лишь следить за диковинными прыжками и выкрутасами.
Как все персы, Персик был безмерно ленив. Ему вполне хватило полутора
минут игры. И он растянулся на ковре, всем видом показывая - месячная
норма активности выполнена и перевыполнена, жаль, что хозяйка не видела и
не похвалила.
- Ты куда ж ее девал? - забеспокоился Прохор. Звать помощников, как
выяснилось, было еще полбеды. Хотелось бы еще найти помаду - а треклятый
кот на пятачке в квадратный метр умудрился ее бесследно спрятать.
Прохор заглянул под всю мебель - ну нет, хоть тресни! Был бы он
человеком - взмолился бы: “Дедушка домовой, поиграй да и отдай!” Но Прохор
происходил из близкого домовым и спокон веку бывшего у них в подчинении
рода овинников. Овинники, банники, дворовые, подпечники, подпольники,
хлевники - все они с повальным бегством в города оказались не у дел и
стали искать себе хлебных мест и приработков. Домовой - он и самой столице
домовой, потому как без дома человек не обходится. А иной банник с
банницей и внучатами намаялся, едва не околел, пока не повадились люди
ставить в городах финские баньки-сауны. А иной хлевник годами мыкался, по
закоулкам побирался, пока родня не сыскала сытного местечка в
зоомагазине…
Так что звать на помощь Прохору было некого.
Он полагал, что наутро хозяйка поднимет шум. Но у нее всяких бабьих
притираний было довольно и без походного боезапаса в сумочной косметичке.
Шум был - да по другому поводу. Хозяйка мужа школила, задания ему на
день давала.
Тут Прохор и увидел хозяина впервые.
Здоровенный мужик это был, в плечищах - косая сажень, а на крупной
физиономии - тоска. Хозяйка рядом с ним на тоненьких своих каблучках
казалась вовсе невесомой. Позавтракав, она пришла в гостиную, и он за ней
следом приперся. Стоял и смотрел, как она собирает в прозрачную папку
какие-то бумажки.
Прохор не стал маячить из сумки, но и в убежище свое не спрятался, а
присел поудобнее и стал слушать.
- Ну, что же я могу сделать? - спрашивала хозяйка. - Всем уже звонила -
нигде не нужны инструментальщики восьмого разряда. Давай я тебе
автослесарные курсы оплачу. В автосервисе теперь хорошая перспектива.
Начнешь, поработаешь, если хорошо пойдет…
- Это чтобы всякая пьяная рожа надо мной измывалась? - хмуро спросил
муж.
- Почему обязательно пьяная?
- Ну, какие еще в джипах ездят? Чтобы мне заблеванный мерс пригнали -
эй, мужик, помой, вот тебе десятка сверху?!?
- Ты, Лешка, ахинею несешь. Если человек достаточно богат, чтобы купить
хорошую машину, - значит, он уже и скотина?
- Скотина, - согласился муж.
- А если я мерс куплю?
- Светка! Ты на мои руки посмотри! Они же такое умеют, что всем этим
купи-продаям и не снилось! - судя по отчаянию в голосе, хозяин даже потряс
своими огромными, крепкими ручищами. - Вот почему ты можешь своими
махинациями на мерс заработать, а я своими руками - не могу?
- Лешка, теперь такое время, что нужно зарабатывать не руками, а
головой!
Тут у Прохора под задницей зажужжало, задрожало, подбросило его и еще
запищало противным голосом, причем не просто так, а песенку. Он схватился
за сердце - ну, страсти!
- Мобилка! - вскрикнула хозяйка, кинулась к сумке, вытащила мобильный
телефон и заговорила торопливо:
- Я! Да! Бегу! Вылетаю! Пока!
Схватив сумку, она унеслась.
Прохор вздохнул с облегчением: если она и обнаружит отсутствие помады,
то хоть дедушка Феоктист Степаныч про это не услышит. А то еще, чего
доброго, из жалования вычтет.
Хозяйку в этот день мотало по всему городу. И принесло ближе к вечеру
на какое-то сборище. Сумку она оставила там же, где повесила свой плащик,
на деревянной приступочке, впритык к другой такой же богатой сумке из
натуральной кожи со всякими штучками.
Прохор уж собрался было в ожидании вздремнуть, но в стенку сумки
постучали.
- Извиняюсь, тут кто-то служит? - спросил молодой вежливый голосок.
- - Служит! - обрадовался Прохор. - Сейчас выберусь!
И открыл сумку изнутри.
- Позвольте представиться, Гаврила Романович, сумочный.
- Прохор Терентьевич, - безмерно довольный, что отыскался собрат по
ремеслу, отвечал Прохор.
Собрат был в меру мохнат, гладенько причесан и даже с выложенными по
шерстке завитками.
- А вы на сумочного мало похожи, - сказал Гаврила Романыч. - Вы такой
большой, плечистый, сильный! Заходите ко мне! Угощение найдется! О
хозяюшках наших побеседуем!
- Охотно, - согласился Прохор. - Да что это вдруг на вы? Давай
по-простому, на ты!
- Я сам хотел предложить! - Гаврила Романыч разулыбался трогательно. -
Пойдем! Посидим! Музыку послушаем!
Музыка и впрямь имелась - новый приятель умел обращаться с мобильником,
где было записано штук сорок мелодий.
- Это - Моцарт! - со значением говорил он. - А это - Бах! Правда, мы
очень мило сидим?
- Ты сам из которых будешь? - спросил Прохор. - По виду вроде из
подпечников.
- Ах, какое это имеет значение! - воскликнул Гаврила Романыч. - Я
ощущаю себя именно сумочным! Это - мое признание! Согласись, в хорошей
дамской сумочке с дорогой косметикой, с французскими духами, со всеми
этими милыми пустячками не служишь, а прямо наслаждаешься! Когда я попал в
сумочные - то прямо ожил. И столько контактов с другими сумочными! Вот мы
с тобой встретились - а разве мы бы встретились, если бы ты служил
холодильным? Выпьем за встречу!
- Чего выпьем-то? - удивился, но и оживился Прохор.
- А вот! - Гаврила Романыч выволок сувенирную бутылочку коньяка и
отвинтил пробку. - Пособи-ка! Хозяйка у меня - умница, всегда с собой
фуфтик имеет.
- Чего имеет? - с изумлением глядя на бутылочку, осведомился Прохор.
- Пятьдесят грамм!
Прохор пожал плечами - до сих пор самой мелкой тарой, какую ему
доводилось видеть, была поллитровка.
Они налили коньяка в крышку от бутылочки и поочередно выпили.
- На брудершафт! На брудершафт! - возрадовался Гаврила Романыч. - Мы,
сумочные, должны дружить! Прошенька, теперь зови меня Гаврюшей!
И положил лапку на колено Прохору.
- Да что ты ко мне жмешься? Я те не подпечница, не домовиха! - всего
лишь удивляясь пока, но еще не чуя подвоха, Прохор отпихнул захмелевшего
сумочного.
- Ах, какое это имеет значение!
Гаврюша вдруг полез в косметичку своей хозяйки, что-то там нашарил и
быстренько мазнул себя лапой за ушами.
- Правда, так лучше? - томно спросил он и, не успел Прохор опомниться,
как и его шерстка была смочена хозяйскими духами.
- Да ты что? Ополоумел? - грозно спросил Прохор, вскакивая.
- Прошенька, душка! Ты что? Сядь, успокойся!
Видя, что слова не действуют, Гаврюша встал, приобнял Прохора за плечи,
как бы усаживая, и не удержался - весь прижался к его могучей спине.
Тут лишь до Прохора дошла подоплека происходящего.
- Ах ты сукин сын! - рявкнул он и с разворота заехал Гаврюше в ухо. Тот
ахнул и повалился, а Прохор, ругаясь последними словами, кинулся прочь из
гостеприимной сумки.
- Мы, сумочные!.. - ворчал он. - Ни хрена себе! Куда же это я попал? Во
что же это я влип?!?
И понемногу до него стало доходить, почему на объявление, повешенное
Феоктистом Степанычем на лестничной клетке за батареей парового отопления,
было так мало откликов…
* * *
- За-яв-ка… - Прохор вывел на оборотной стороне визитки крупные буквы.
- От сумочного Прохора Терентьевича…
Оказалось, что в ванной комнате Феоктист Степаныч посадил бывшего
банника Фалалея. И тот даже холодильного Ерофея пускать не хочет - совсем
озверел. А помыться Прохору было страх как необходимо. С этим душным
бабьим запахом, Гаврюшиным подарочком, он сам себе был противен. Даже
людям сгоряча позавидовал - у них волосня так запах не принимает, как
Прохорова шерстка…
Фалалей согласился пустить Прохора, только если на заявке Феоктист
Степаныч пропишет “дозволяю”. Но домовой дедушка увидел визитку и
расшумелся.
- Дельная бумага, Прохор! - восклицал он. - Хозяйка ж ее искать будет!
Ахти мне! Скажет - недосмотрел!
- Да у нее этих бумажек!.. - возмутился Прохор. - Кучей валяются! Если
все пропадут - она, может, и заметит!
В общем, конфуз и неприятности. Феоктист Степаныч даже понесся смотреть
Прохорово сумочное хозяйство - не сотворил ли новичок еще какой шкоды.
Пока хозяева ужинали, они забрались на кресло, залезли в сумку - и
следующий нагоняй был за то, что зеркальце, что держалось при боковинке на
кнопке, отвалилось и пыльцой подернулось.
Мало того - пока с зеркалом разбирались, пока платочком его протирали,
хозяева в гостиную пришли, большой телевизор смотреть.
Пришлось домовому дедушке затаиться - чтобы, когда увлекутся,
проскользнуть и незримо вернуться на антресоли.
Сквозь голоса Прохор явственно услышал - хрумкнуло.
- Это что такое? - спросила хозяйка. - Леш, на что это я наступила?
- Ты что-то такое под ковром раздавила, - сказал хозяин. - Погоди, я
достану…
- Моя помада!
Тут только Прохор понял, куда загнал патрончик зловредный Персик. А вот
как коту удалось приподнять край ковра - это он даже не пытался уразуметь.
- Помада - из сумки? - зловеще прошептал Феоктист Степаныч. Догадался!
- Ну!.. - огрызнулся расстроенный Прохор.
- Говорил же - за котом следи!
- Да кто ж его, кота, разберет?!.
- Прохор! - строго сказал Феоктист Степаныч. - Ежели тебе должность не
по нраву - пути-дороженьки открыты!
- Да по нраву, по нраву! - Прохор немедленно опомнился. Дураком
непроходимым нужно было сделаться, чтобы от такого хлебного места
отказаться… с одной, то есть, стороны… А с другой - вот еще проведает
Феоктист Степаныч про разборку с образцовым сумочным Гаврюшей, черти б его
драли, и окончательно уразумеет, что не того на службу принял…
При одной мысли о Гаврюше Прохору тошно делалось. И он понимал, что
таких знакомцев среди сумочных встретит немало.
Мысль о Гаврюше так преобразила физиономию Прохора, что Феоктист
Степаныч принял ее выражение за полное и безупречное раскаяние.
- Смотри у меня! - пригрозил домовой дедушка.
Но раз уж пошла служба наперекосяк, то должно случиться и что-то совсем
дикое. Прохор не то что нюхом - задницей чуял, что главная неприятность
еще впереди. И понимал, что лучше бы прямо сейчас раскланяться с
Феоктистом Степанычем, честно признав, что в сумочные не годится, а тот бы
ему, глядишь, и рекомендацию хорошую написал на радостях, что от такого
подарка избавился.
Но Прохор оголодал.
Он всего-навсего хотел подкормиться. Если бы ему вместо колбасы и
кошачьего корма предложили работать за пшенную кашу с растительным маслом,
слегка лишь приправленную лучком, он бы согласился, он был непривередлив!
Каша, это он знал твердо, еда мужская - так что и капризничать нельзя.
В общем, остался он в сумочных и безнадежно старался соответствовать
занимаемой должности до вечера следующего дня - когда хозяйская ручка
кинула в сумку полдюжины пестрых квадратных пакетиков и исчезла.
Поспешила на кухню, где ждал с горячим ужином хозяин.
Прохор, ворча, вылез и стал их складывать стопочкой. Но не надо было
ему читать, что написано на квадратиках. Но вот прочел и уже готовую
стопку гневно и яростно брыкнул ногой.
Это оказались дамские гигиенические пакеты.
Большего унижения Прохор и вообразить не мог. Прикасаться руками к
этакой дряни!?!
Он не был женоненавистником. Но, как всякий нормальный мужик, полагал,
что незачем ему знать все эти бабьи секреты. Будь он человеком и смотри он
рекламу разнообразных интимных штучек по телевизору - выкинул бы телевизор
из окошка, не иначе. Но он был Прохор Терентьевич из рода овинников,
простая душа, да еще с нервишками на взводе от бездомного и голодного
своего житья.
Прохор схватил пакетик и неожиданно легко разодрал его пополам.
Если бы хоть пришлось над ним потрудиться!.. Прохор взмок бы и одумался.
А так - на него накатило, он радостно изодрал в клочья другой пакет,
схватил что подвернулось под лапу - и вдруг оказалось, что он дерет уже ни
в чем не повинную упаковку гигиенических салфеток. Их запах показался
Прохору таким омерзительным, что он стал выкидывать ошметки из сумки,
вскочил на косметичку, слабый замочек крякнул - и Прохор по колено
провалился во всякую дребедень. Хрустнула прозрачная коробочка с тенями…
- Ты что это творишь?!? - раздался откуда-то сверху визг Феоктиста
Степаныча.
Прохор хряснул об колено круглую щеточку, которой тушь на ресницы
мажут, и опомнился. Бешество схлынуло - разгром остался…
Феоктист Степаныч, причитая, спешил на помощь хозяйской сумочке.
Прохор, понимая, что карьера кончена, вылез оттуда, утер вспотевший лоб и
сел, как ему было привычно, на корточки, прислонившись спиной к черной
кожаной стенке. И отключился.
Все ему вдруг сделалось безразлично - в том числе и завтрашний голод.
- Ну и что же это ты тут учинил? - строго, наистрожайше прямо,
допрашивал Феоктист Степаныч, пытаясь хоть как-то уменьшить ущерб. -
Отколь ты только на мою голову взялся, нескладный?!? Тени! Тени “Эсте
Лаудер”
топтал! Да как у тебя, ирода, нога-то поднялась?!? Все! Сил моих нет!
Убирайся!
- Да я и сам хотел! - огрызнулся Прохор. - Моих сил тоже уж не стало!
- Сумочным, говоришь, служил? - вспомнил Феоктист Степаныч. - Ох, стар
я стал, врунишку не раскусил! Ты не сумочным - ты мусорным служил! На
городской свалке! Да разве у тебя есть о порядке понятие?
- О порядке - есть… - проворчал Прохор. Да что толку оправдываться…
Домовой дедушка пожалел, что не забрал у него документа, куда теперь
можно было честно вписать - к работе негоден, разоритель и погубитель, а
не сумочный. Велел собрать скромное имущество и подниматься на антресоли -
чтобы и минутки лишней не задерживаться в приличном доме.
Он бы много чего еще наговорил - да голоса на кухне что-то крепчать
стали.
- Я не шучу и шутить не собираюсь! - звенела хозяйка. - Я тебе в
последний раз предлагаю работать у меня шофером! Больше я тебя никуда
пристроить не могу!
- И зарплату положишь? - глумливо поинтересовался хозяин.
- Сколько все шоферам платят - столько я и тебе!
- И ждать за рулем, пока ты не нагуляешься со своими хахалями?
- Ты что? Совсем сдурел? Какие тебе хахали? Ты еще следить за мной
попробуй! Ты полагаешь, что у меня есть время и силы на хахалей? Два я
домой прихожу - с ног валюсь! Мне уже даже ты не нужен!
- Это я вижу! - прогудел хозяин.
- И что же? Я должна построить для тебя завод? Привезти станки?
Обеспечить госзаказ? И тогда ты соблаговолишь надеть грязную спецовку?
И вкалывать? Лешенька! Время другое! Проснись!
Хозяйка звенела почище всякого будильника, но хозяин, как Прохор уж
понял, просыпаться не желал.
Он не хотел шоферить у хозяйкиных подруг, он не хотел учиться на
балансоспособного бухгалтера, он не хотел сидеть охранником на складе, он
не хотел даже в грузчики, а твердил о том, что руки просят работы, но
хозяйке это было совершенно непонятно.
Феоктист Степаныч поспешил на кухню - ему как домовому дедушке,
получающему хорошие подарки, надлежало блюсти мир в семье. И что-то он там
наколдовал - стало тихо. Через гостиную в спальню пробежала хозяйка.
Сунулась в сумку за мобильным телефоном - ахнула!
- Батюшки! Крыса, что ли, завелась?..
Поняв, что иначе не получится, она перевернула сумку вверх дном и стала
вытряхать все непотребство над креслом. Прохор еле успел уцепиться.
- Лешка! Ты посмотри!
Вошел хозяин. Хмыкнул.
- Полна квартира крыс - хоть бы ты что сделал! Мужик в доме, называется!
Хозяйкина логика была Прохору непонятна. Крысы вот ни с того ни с сего
размножились… Но хозяин не возражал, что-то он в этих глупых словах
услышал такое, такое…
Хозяйка с мобильником поспешила в спальню и закрылаь там, чтобы без
помех поговорить. Будь Прохор мужиком, спросил бы - с кем у нее,
голубушки, завелись секреты? А вот хозяин не спросил.
Он просто сел в низкое кресло, так тяжко сел, что кресло простонало.
- Доигрался, Лешенька… - сказал он сам себе.
Пасмурный Прохор, не имея возможности выбраться, сидел со своим узелком
в сумке и подглядывал в щелку. Пасмурный Лешка - в кресле. И длилось это
невесть сколько. Наконец хозяин поднял крупную голову, обозрел все
квартирное великолепие, тягостно вздохнул.
- Тошно… - проворчал.
Ох, как Прохор его понимал!
Хозяин уставился на свои крепкие, тяжелые ручищи. И Прохор на них
уставился с уважением. Такими лапами топор держать сподручно, пни
корчевать, быка за рога наземь валить…
- А!.. - литой кулак треснул по журнальному столику, по самому углу, и
треснул от души. Посуда взлетела в воздух и рухнула на ковер, стол встал
на дыбы, Прохор втянул голову в плечи.
Хозяин встал. Посмотрел сверху на все безобразие.
- К черту! - только и сказал. Без всякого кривого слова, коротко и
вполне пристойно послал он к черту этот журнальный столик, и ковер, на
котором столик стоял, и паркетный пол, покрытый этим ковром, и двадцать
шесть квадратных метров гостиной, выложенные паркетом.
В воздухе явственно повеяло надеждой!
Прохор высунулся из сумки по пояс. И увидел хозяйскую спину. В прихожей
началась суета. Хозяин что-то сволакивал с антресолей. Прохор съехал по
крутому боку кресла и понесся на шум.
То, что он увидел, заставило его прям-таки застонать от восторга.
- Мой… - без голоса прошептал Прохор. - Мой!.. Мой!..
А прочие слова уж и ни к чему были.
Хозяин сбросил с антресолей старый рюкзак, литров на сотню, запустил в
хлам ручищу по самое плечо и, поднатужившись, вытянул свернутый спальник.
Он уходил.
Уходил!
- Хозяин! Слышь, хозяин! - заорал Прохор. - С собой-то возьми!
- Это что еще за нечистая сила? - Хозяин вроде удивился, но не
испугался.
- Дедушка домовой, ты, что ли?
- Не домовой я! Сумочный!
- Какой?..
- Сумочный! - вдруг заново ощутив позор своей карьеры и покраснев под
шерсткой до ушей, выкрикнул Прохор.
- Вот те на! По сумкам, что ли, промышляешь?
Это уже было превыше всяких сил.
- Ну, промышляю! - заголосил Прохор. - Станешь тут промыслителем, когда
жрать нечего! Хозяин кинул! В холодильные не берут! Домовым дедушкой -
рекомендаций требуют! А у вас в дамской сумке вакантное место открылось!
- Ты, что ль, у моей там бардак устроил? - Лешка расхохотался. - Ну,
силен! Так выдь, покажись! Авось поладим!
По голосу было ясно - здоровенный мужик не против, чтобы при нем
кормился еще кто-то, не сильно беспокоясь о сиюминутной пользе от
постояльца.
- Чего на меня смотреть? На меня вам смотреть не положено! - отвечал
Прохор. - Ты отвернись - я к тебе в рюкзак шмыгну. Я ж на самом-то деле -
рюкзачный! Я сколько при рюкзаках служил! При настоящих - при “ермаках”!
- Точно?
- Точно! И спички у меня всегда сухие были, и крупа не рассыпалась, и
шнуры не путались! Рюкзачное дело я туго знаю! Ночью костер стерегу!
До рассвета разбужу, если на рыбалку! Троих хозяев мой лучший рюкзак
сменил - вот последний-то меня и кинул… Другой приличный рюкзак в наше
время поди найди… - Прохору вдруг показалось, что больно уж расхныкался,
и это не придется Лешке по нраву, он ужаснулся собственной дури и выпалил
первое, что пришло на ум, чтобы спасти положение: - А чтобы сигареты
отсырели - да сам утоплюсь, а сигареты сберегу!
- Ну, ты мужик деловой, - одобрил хозяин. - Ладно, шмыгай, рюкзачный.
Авось поладим. Есть же еще гда-то заводы, там люди работают! Есть же
еще стройки! Хватит с меня этих калькуляторов!
- Не пропадем! - поддержал Прохор. - Ты если тушенку брать хочешь -
сейчас банки клади, хозяин. Хватит с меня этой помады! А я баночку к
баночке уставлю, ты их и не почувствуешь.
Но тушенку Лешка брать отказался. Не в лес ведь идет - поездом, скорее
всего, поедет. Он набивал рюкзак не охотничьим и не туристическим
припасом, от чего Прохор морщился, однако так боялся утратить долгожданную
и исконную свою должность, что и словечка кривого не вымолвил, лишь через
слово называл Лешку хозяином.
- На-ка, пристрой в карман, - попросил хозяин. - И запомни, где лежат.
На плечи Прохору свалилось полдюжины легоньких пестрых квадратов.
- Что-о-о?!? - зарычал он, пихая эту мерзость ногой.
- Не что, а в кроссовки класть. Лучше всяких стелек! - объяснил Лешка.
Ну, раз так…
- Мужики мы или не мужики? - сам себя спросил Прохор, сам же и ответил:
- Мужики! Не пропадем, хозяин?
- Ну! А звать-то тебя как?
Прохор не впервые говорил с хозяином, хозяев-то у него в славные
рюкзачные времена перебывало порядком. Но именно сейчас он понял, что уже
нельзя отвечать по-старому: “А Прошкой!”
Именно сейчас, когда со всех сторон светили одни неприятности, а былым
благополучием и не пахло, следовало гордо выпрямить спину и потребовать от
жизни уважения к себе.
- Прохором Терентьевичем! А тебя?
Хозяину по возрасту вполне можно было назвать себя, знакомясь, просто
Лешей. Но каким-то образом ему передалось Прохорово понимание важности
момента.
- Алексеем Павловичем.
Тут бы мужикам впору друг дружке руки пожать. Но и без того было ясно -
есть уважение. А прочее - приложится.
Феоктист Степаныч, глядя на сборы с антресолей, казал Прохору мохнатый
кулачишко. Если по уму - ему, домовому дедушке, всеми силенками следовало
удержать хозяина. Однако мудрый Феоктист Степаныч видел и другое - в дому
без Лешки больше порядка будет. Прекратится ор по ночам, не станет грязюки
от кроссовок, опять же, чем хозяйке деньги на дармоеда переводить, пусть
лучше давно обещанный ремонт в ванной произведет. Тогда можно будет
бездельника Фалалея турнуть и толкового ванного нанять. В ванные-то после
ремонта всякий охотно пойдет!
Представив, что придется снова искать по объявлению сумочного, Феоктист
Степаныч прям-таки застонал и зажмурился. А тут еще дверь хлопнула,
антресоли сотряслись, с чемодана сползла стопка газет и пришлепнула
дедушку.
- Ох ты… - проворчал он, выбираясь. - Ну и скатертью дорога!…